Очерки
1993 года: - "Последний варяг", "Чудь начудила да меря намерила". 1997 год: - роман "Вещий Олег" (журнальный вариант "Конунг и князь"); - роман "Князь Ярослав и его сыновья". 1999 год: - роман "Скобелев" и "Ольга - королева русов". |
||||||
![]() Кажется, я впервые испытал бессонницу классе в шестом, когда открыл, что есть человечество. Не узнал, не понял, а именно открыл, и мой детский разум перегревался от напряжения. Если из истории в массе изымались ее активнейшие деятели, то в литературе вычеркивали не только имена: целые жанры объявлялись вне закона. Мы не изучали творчества Достоевского, не знали, кто такие Лесков, Бунин, Блок, Есенин. Зато мы твердо усвоили, что мелодрама есть слезливый буржуазный жанр, что сентиментализм бездеятелен и смешон, а романтизм хорош только с приставкой “революционный”. Из литературы тщательно изымался главный ее смысл — нравственный фундамент: нас скороговоркой учили “образам”, “лишним людям”, “положительным и отрицательным типам” да сюжетным скелетам, будто изучали мы живое, теплое, дышащее существо в анатомическом театре, препарируя его и раскладывая по пробиркам. И сегодня наша критика с пафосом тридцатых годов клеймит мелодраму, сентиментальность, сочувствие к слабому да и самих слабых, и набальзамированный Сталин улыбается в гробу: посеянное им цветет, несмотря на самые пылкие разоблачения. Вместо борьбы за человека нравственного наше искусство упорно продолжает бороться за человека полезного, как бы и не подозревая, что именно нравственный человек всегда был творцом всего, что считается достоянием цивилизации. Но я прожил жизнь в России, я — русский по национальности и советский по воспитанию, мой уходящий Двадцатый век предстает передо мной в одеждах моего Отечества, и поэтому я могу позволить себе размышлять, только стоя на родной почве. В смоленских землях — предки моего отца, в псковских — моей матери, а души их, витая надо мной, создали ту культурную среду, которая питала меня от младых ногтей. Последнее время мне все упорнее начинает казаться, что мой век отразил в истории России все двухтысячелетие, он впитал в себя споры философов и поэтов, деяния политиков и героев, пустые мечты граждан и грозное молчание рабов. Рассвет века Молился разным богам, но шумно любил жизнь, надеялся на мудрость своих мудрецов и верил, что России уготована великая судьба. И в этом он не ошибся, хотя античное его жизнелюбие помешало ему разглядеть черный фон грядущего величия Отчизны. Шестьсот лет назад наши предки выходили на Куликово поле в разных дружинах. Каждый князь, ведя свою дружину, отлично понимал, что победа над Мамаем усилит прежде всего центральную власть. Но они, не щадя живота своего, сражались за весь русский народ, за всю будущую Россию, за нас с вами. Тогда они осознали то, чего мы сегодня никак не можем понять. Просто мы, русские, удивительно и абсолютно непостижимо для Запада пластичны. Мы — чеховские “Душечки”, сегодня искренне рассуждающие об антрепризах, завтра — о лесоторговле, послезавтра — о воспитании детей. Мы делаем это с истовостью и верой, с горящими глазами, с пылом речей и пафосом писательских перьев. С болью, стонами, проклятиями и слезами, вживаясь в каждую предложенную историей новую форму, мы сказочно быстро осваиваем ее, постигаем, считаем единственно своей, родимой, особой, только нам и присущей. Мы срастаемся с нею, как с собственной кожей: всеми нервами, тканями, помыслами и чувствами, и, когда все та же непостоянная История наша подбрасывает нам очередное крушение и, следовательно, новейшую форму, мы начинаем судорожно цепляться за привычное, обжитое, сросшееся с сознанием — за старую форму обретенного народом смысла. (из очерка "Россия: Четыре Книги Бытия") |
||||||
|
|| Главная
страница проекта || "Я люблю тебя, старый
Смоленск"|| |