Рита шлепала
босиком: сапоги раскачивались за
спиной. С болот полз плотный туман, холодил ноги,
цеплялся за одежду, и Рита с удовольствием
думала, как сядет перед разъездом на знакомый
пенек, наденет сухие чулки и обуется. А сейчас
торопилась, потому что долго ловила попутную
машину. Старшина же Васков вставал ни свет ни заря и
сразу шел щупать замки на пакгаузе. А Рита как раз
туда должна была выходить: пенек ее был в двух
шагах от бревенчатой стены сарая, за кустами.![]() Рита шагнула в куст; вздрогнув, он обдал ее росой, но она не почувствовала. Почти не дыша, смотрела сквозь редкую листву на чужого, недвижимо, как во сне, стоявшего на ее пути. Из лесу вышел второй, чуть пониже, с автоматом на груди и с точно таким же тючком в руке.Они молча пошли прямо на нее, неслышно ступая высокими шнурованными башмаками по росистой траве. Рита сунула в рот кулак, до боли стиснула его зубами. Только не шевельнуться, не закричать, не броситься напролом через кусты! Они прошли рядом: крайний коснулся плечом ветки, за которой она стояла. Прошли молча, беззвучно, как тени. И скрылись. Рита обождала: никого. Осторожно выскользнула, перебежала дорогу, нырнула в кусты, прислушалась. Тишина. Задыхаясь, ринулась напролом: сапоги били по спине. Не таясь, пронеслась по поселку, забарабанила в сонную, наглухо заложенную дверь: — Товарищ комендант! Товарищ старшина!.. Наконец открыли. Васков стоял на пороге — в галифе, тапочках на босу ногу, в нижней бязевой рубахе с завязками. Хлопал сонными глазами. — Что? — Немцы в лесу! — Так...— Федот Евграфыч подозрительно сощурился: не иначе разыгрывают.— Откуда известно? — Сама видела. Двое. С автоматами, в маскировочных накидках... Нет, вроде не врет. Глаза испуганные... Выскочил на улицу, затягивая ремень с наганом на боку. Осянина стояла на том же месте, по-прежнему держа сапоги за плечом. Старшина машинально глянул на ее ноги: красные, мокрые, к большому пальцу прошлогодний лист прилип. Значит, по лесу босиком шастала, а сапоги за спиной носила: так, стало быть, теперь воюют. — Команду — в ружье: боевая тревога! Кирьянову ко мне. Бегом! Бросились в разные стороны: деваха — к пожарному сараю, а он—в будку железнодорожную. К телефону. Только бы связь была!.. — “Сосна”! “Сосна”!.. Ах ты, мать честная!.. Либо спят, либо опять поломка... “Сосна”! “Сосна”!.. — “Сосна” слушает. — Семнадцатый говорит. Давай Третьего. Срочно давай, чепе! — Даю, не ори. Чепе у него... В трубке что-то долго сипело, хрюкало, потом далекий голос спросил: — Ты, Васков? Что там у вас? — Так точно, товарищ Третий. Немцы в лесу возле расположения. Обнаружены сегодня в количестве двух... — Кем обнаружены? — Младшим сержантом Осяниной. Кирьянова вошла. Без пилотки, между прочим. И кивнула, как на вечерке. — Я тревогу объявил, товарищ Третий. Думаю лес прочесать. ![]() — Погоди чесать, Васков. Тут подумать надо: объект без прикрытия оставим — тоже по головке не погладят. Как они выглядят, немцы твои? — Говорит, в маскнакидках, с автоматами. Разведка, мыслю я - Разведка? А что ей там, у вас, разведывать? Как ты с хозяйкой в обнимку спишь? - Вот всегда так, всегда Васков виноват. Все на Васкове отыгрываются. — Чего молчишь, Васков? О чем думаешь? — Думаю, надо ловить, товарищ Третий. Пока далеко не ушли. — Правильно думаешь. Бери пять человек из команды и дуй, пока след не остыл. Кирьянова там? — Тут, товарищ... — Дай ей трубку. Кирьянова говорила коротко: сказала два раза “слушаю” да пять раз поддакнула. Положила трубку, дала отбой. — Приказано выделить в ваше распоряжение пять человек. — Ты мне ту давай, которая видела. — Осянина пойдет старшей. — Ну, так. Стройте людей. — Построены, товарищ старшина. - Строй, нечего сказать. У одной волосы, как грива, до пояса, у другой какие-то бумажки в голове. Вояки! Чеши с такими лес, лови немцев с автоматами. А у них тут, между прочим, одни родимые образца тысяча восемьсот девяносто первого дробь тридцатого года... — Вольно... — Женя, Галя, Лиза... Сморщился старшина: — Погодите, Осянина! Немцев идем ловить, не рыбу. Так чтоб хоть стрелять умели, что ли. ![]() Хотел Басков рукой махнуть, но спохватился: — Да, вот еще. Может, кто немецкий знает? — Я знаю. Писклявый такой голосишко, прямо из строя. Федот Евграфыч вконец расстроился: — Что — я? Что такое — я? Докладывать надо! — Боец Гурвич. — Ох-хо-хо! Как по-ихнему — руки вверх? — Хенде хох. — Точно,— махнул рукой старшина.— Ну, давай, Гурвич. Выстроились эти пятеро. Серьезные, как дети, но испуга вроде пока нет. — Идем на двое суток, так надо считать. Взять сухой паек, патронов... по пять обойм, подзаправиться... Ну, поесть, значит, плотно. Обуться по-человечески, в порядок себя привести, подготовиться. На все — сорок минут. Р-разойдись!.. Кирьянова и Осянина — со мной. ...остаток времени старшина посвятил небольшой лекции, вводящей, по его мнению, бойцов в курс дела: — Противника не бойтесь. Он по нашим тылам идет, значит, сам боится. Но близко не подпускайте, потому как противник все же мужик здоровый и вооружен специально для ближнего боя. Если уж случится, что рядом он окажется, тогда затаитесь лучше. Только не бегите, упаси бог: в бегущего из автомата попасть — одно удовольствие. Ходите только по двое. В пути не отставать, не курить и не разговаривать. Если дорога попадется, как надо действовать? — Знаем,— сказала рыжая.— Одна — справа, другая — слева. ![]() - Захихикали, дуры!.. — Я серьёзно спрашиваю! В лесу сигналы голосом не подашь: у немца тоже уши есть. Примолкли. — Я умею,— робко сказала Гурвич.— По-ослиному. И-а! И-а! — Ослы здесь не водятся,— с неудовольствием заметил старшина.— Ладно, давайте крякать учиться. Как утки. - Показал, а они рассмеялись. Чего им вдруг весело стало, Васков не понял, но и сам улыбки не сдержал. — Так утица утят собирает,— пояснил он.— Ну-ка, попробуйте. Крякали с удовольствием. Особенно эта рыжая старалась, Евгения (ох, хороша девка, не приведи бог влюбиться, хороша!). Но лучше всех, понятное дело, у Осяниной получалось: способная, видать. И еще у одной неплохо, у Лизы, что ли. Коренастая, плотная, то ли в плечах, то ли в бедрах — не поймешь, где шире: Васков еще в первый день на нее внимание обратил. И голос лихо подделывает, и вообще ничего, такая всегда пригодится: здорова, хоть паши на ней. Не то что пигалицы городские — Галя Четвертак да Соня Гурвич, переводчица. — Идем на Вопь-озеро, глядите сюда.— Столпились у карты, дышали в затылок, в уши: смешно.— Ежели немцы к железке идут, им озера не миновать. А пути короткого они не знают: значит, мы раньше их там будем. До места нам — верст двадцать, к обеду придем. И подготовиться успеем, потому как немцам, обходным порядком да таясь, не менее чем полета отшагать надо. Все понятно, товарищи бойцы? Посерьезнели его бойцы: — Понятно... Им бы телешом загорать да в самолеты пулять — вот это война... ..."ДОРОГОМУ ЗАЩИТНИКУ РОДИНЫ!” Сжал в кулаке, стиснул: не донесла Соня... Отшвырнул сапогом волосатую руку, путь ее перекрестившую, подошел к Женьке. Она все еще на коленях в кустах стояла, давясь и всхлипывая. — Уйдите... А он ладонь сжатую к лицу ее поднес и растопырил, кисет показывая. Женька сразу голову подняла: узнала. — Вставай, Женя. Помог встать. Назад было повел, на полянку, а Женька шаг сделала, остановилась и головой затрясла. ![]() — Брось,— сказал он.— Попереживала и будет. Тут одно понять надо: не люди это. Не люди, товарищ боец не человеки, не звери даже — фашисты! Вот и гляди соответственно! Старшина поднялся. Колени еще дрожали, и сосало под ложечкой, но время терять было уже опасно. Он не трогал Комелькову, не окликал, по себе зная, что первая рукопашная всегда ломает человека, переступая через естественный, как жизнь, закон “не убий”. Тут привыкнуть надо, душой очерстветь, и не такие бойцы, как Евгения, а "здоровенные мужики тяжко и мучительно страдали, пока на новый лад перекраивалась их совесть. А тут ведь женщина по живой голове прикладом била, баба, мать будущая, в которой самой природой ненависть к убийству заложена. И это тоже Федот Евграфыч немцам в строку вписал, потому что преступили, они законы человеческие и тем самым сами вне всяких законов оказались... И нашел то, что искал: в кармане у рослого, что только-только богу душу отдал, хрипеть перестав,— кисет. Его, личный, старшины Васкова кисет с вышивкой поверх. ...рита знала, что рана ее смертельна и что умирать ей придется долго и трудно. Пока боли почти не было, только все сильнее пекло в животе и хотелось пить. Но пить было нельзя, и Рита просто мочила в лужице тряпочку и прикладывала к губам. Васков спрятал ее под еловым выворотнем, забросал ветками и ушел. По тому времени еще стреляли, но вскоре все вдруг затихло, и Рита заплакала. Плакала беззвучно, без вздохов, просто по лицу текли слезы: она поняла, что Женьки больше нет... А потом и слезы пропали. Отступили перед тем огромным, что стояло сейчас перед нею, с чем нужно было разобраться, к чему следовало подготовиться. Холодная черная бездна распахивалась у ее ног, и Рита мужественно и сурово смотрела в нее. Она не жалела себя, своей жизни и молодости, потому что все время думала о том, что было куда важнее, чем она сама. Сын оставался сиротой, оставался совсем один на руках у болезненной матери, и Рита гадала сейчас, как переживет он войну и как потом сложится его жизнь. Вскоре вернулся Васков. Разбросал ветки, молча сел рядом, обхватив раненую руку и покачиваясь. — Женя погибла? Он кивнул. Потом сказал: — Мешков наших нет. Ни мешков, ни винтовок. Либо с собой унесли, либо спрятали где. — Женя сразу... умерла? — Сразу,— сказал он, и она почувствовала, что сказал он неправду.— Они ушли. За взрывчаткой, видно...— Он поймал ее тусклый, все понимающий взгляд, выкрикнул вдруг: — Не победили они нас, понимаешь? Я еще живой, меня еще повалить надо!.. Он замолчал, стиснув зубы. Закачался, баюкая раненую руку. — Болит? — Здесь у меня болит.— Он ткнул в грудь.— Здесь свербит, Рита. Так свербит!.. Положил ведь я вас, всех пятерых положил, а за что? За десяток фрицев? — Ну, зачем так... Все же понятно, война. — Пока война, понятно. А потом, когда мир будет? Будет понятно, почему вам умирать приходилось? Почему я фрицев этих дальше не пустил, почему такое решение принял? Что ответить, когда спросят: что ж это вы, мужики, мам наших от пуль защитить не могли? Что ж это вы со смертью их оженили, а сами целенькие? Дорогу Кировскую берегли да Беломорский канал? Да там ведь тоже, поди, охрана, там ведь людишек куда больше, чем пятеро девчат да старшина с наганом... — Не надо,— тихо сказала она.— Родина ведь не с каналов начинается. Совсем не оттуда. А мы ее защищали. Сначала ее, а уж потом — канал. ...покачиваясь и оступаясь, он брел через Синюхину гряду навстречу немцам. В руке намертво был зажат наган с последним патроном, и хотел он сейчас только, чтоб немцы скорее повстречались и чтоб он успел свалить еще одного. Потому что сил уже не было. Совсем не было сил — только боль. Во всем теле... Белые сумерки тихо плыли над нагретыми камнями. Туман уже копился в низинах, ветерок сник, и комары тучей висели над старшиной. А ему чудились в этом белесом мареве его девчата, все пятеро, и он все время шептал что-то и горестно качал головой.
|
||||||
|
|| Главная
страница проекта || "Я люблю тебя, старый
Смоленск"|| |